Отец ушёл в конце августа — в самое яблочное время, когда ветки к земле клонятся, а за окном одна лишь благодать — уже не лето, но ещё не осень. Анастасии позвонила соседка. Сказала: «Приезжайте, папы больше нет. Хоронить надо». Настя работала медсестрой в городской поликлинике. Смена начиналась в восемь, заканчивалась когда Бог пошлёт. К такому ритму она привыкла за свои тридцать два года. Когда она узнала об отце, взяла больничный, купила билет на поезд, набрала сестре. Виктория ответила с той деловитой холодностью, которую наработала за годы в страховой компании. — Ты слышала? — спросила Анастасия. — Да. Я еду с тобой. Они встретились на вокзале. Виктория приехала в чёрном строгом пальто и черных очках, будто готовилась к съёмкам траурного фильма. Анастасия — в старой куртке, которую носила ещё студенткой. Сёстры обнялись сухо, как делают люди, которые давно забыли, когда в последний раз говорили по душам. Похороны прошли тихо. На следующий день сёстры поехали к нотариусу. ЗавещаниеОтец ушёл в конце августа — в самое яблочное время, когда ветки к земле клонятся, а за окном одна лишь благодать — уже не лето, но ещё не осень. Анастасии позвонила соседка. Сказала: «Приезжайте, папы больше нет. Хоронить надо». Настя работала медсестрой в городской поликлинике. Смена начиналась в восемь, заканчивалась когда Бог пошлёт. К такому ритму она привыкла за свои тридцать два года. Когда она узнала об отце, взяла больничный, купила билет на поезд, набрала сестре. Виктория ответила с той деловитой холодностью, которую наработала за годы в страховой компании. — Ты слышала? — спросила Анастасия. — Да. Я еду с тобой. Они встретились на вокзале. Виктория приехала в чёрном строгом пальто и черных очках, будто готовилась к съёмкам траурного фильма. Анастасия — в старой куртке, которую носила ещё студенткой. Сёстры обнялись сухо, как делают люди, которые давно забыли, когда в последний раз говорили по душам. Похороны прошли тихо. На следующий день сёстры поехали к нотариусу. Завещание…Читать далее
Отец ушёл в конце августа — в самое яблочное время, когда ветки к земле клонятся, а за окном одна лишь благодать — уже не лето, но ещё не осень. Анастасии позвонила соседка. Сказала: «Приезжайте, папы больше нет. Хоронить надо».
Настя работала медсестрой в городской поликлинике. Смена начиналась в восемь, заканчивалась когда Бог пошлёт. К такому ритму она привыкла за свои тридцать два года. Когда она узнала об отце, взяла больничный, купила билет на поезд, набрала сестре. Виктория ответила с той деловитой холодностью, которую наработала за годы в страховой компании.
— Ты слышала? — спросила Анастасия.
— Да. Я еду с тобой.
Они встретились на вокзале. Виктория приехала в чёрном строгом пальто и черных очках, будто готовилась к съёмкам траурного фильма. Анастасия — в старой куртке, которую носила ещё студенткой. Сёстры обнялись сухо, как делают люди, которые давно забыли, когда в последний раз говорили по душам.
Похороны прошли тихо. На следующий день сёстры поехали к нотариусу. Завещание отца лежало в конверте с сургучной печатью. Нотариус — молодая женщина в очках — развернула лист и огласила:
— Частный дом с земельным участком, находящийся по адресу: СНТ «Берёзка», улица Центральная, дом пятнадцать, завещается Григорию Петровичу Кузьмину.
Виктория поднялась со стула.
— Кому? Соседу? Этому Грише?
— Всё оформлено законно. Завещание составлено год назад. Подпись отца заверена, — монотонно сказала нотариус.
— Он был не в себе, — Виктория говорила быстро и жестко. — В его возрасте люди теряют разум. Этот мужик им манипулировал. Подсунул бумаги, пока старик болел.
— Вика, — тихо сказала Анастасия.
— Что Вика? Ты понимаешь? Дом в хорошем месте. Участок двадцать соток. Это большие деньги. А нам ничего.
— Его нет, — сказала Анастасия. — Мы спорим за его землю.
— Прекрати эту жалость! Мы его дочери, мы его родные! А какой-то сосед получает наш дом с участком, где мы выросли.
Нотариус протянула копию завещания. — Можете оспорить в суде, если найдёте основания.
— Найдём, — отрезала Виктория.
Они вышли на улицу. Августовское солнце пекло, асфальт плавился. Анастасия присела на скамейку у подъезда. Виктория ходила перед ней туда-сюда, каблуки выбивали быстрый, нервный ритм.
— Я найму адвоката. Поднимем медицинские карты отца. Докажем, что у него была деменция. Или что этот Гриша как-то манипулировал им, вошёл в доверие.
— Зачем? — спросила Анастасия.
— Ты глупая? Дом стоит пять миллионов. Пять, Настя. Ты в своей больничке столько никогда не заработаешь? Продадим и поделим. Купишь нормальную квартиру, а не эту конуру… Извини.
— Ничего. Я в коммуналке двадцать лет живу. Привыкла.
— Или ты хочешь показать, какая ты добрая и правильная? А другие будут жить в твоём доме?
— Не в моём. В папином.
Виктория сняла очки, и Анастасия увидела её глаза — красные, воспалённые.
— А ты не думала, что он отписал дачу чужому дядьке, потому что мы с тобой ни разу за пять лет к нему не приехали.
Анастасия встала со скамейки.
— Я уезжаю.
— Куда?
— На дачу. Хочу посмотреть.
— Я с тобой.
— Нет. Я одна.
Виктория крикнула в спину что-то про слабость, про то, что отец её не любил, потому и дом не оставил. Анастасия шла дальше, не оборачиваясь.
Дорога на электричке заняла час. Потом автобус, потом пешком через поле, где пахло полынью и сухой травой. Дачный посёлок «Берёзка» встречал запахом печного дыма и петуньями у каждого забора. Анастасия шла по улице Центральной и считала шаги. Сто тридцать от поля до их калитки.
Калитка скрипнула, как в детстве. Яблони висели гроздьями, ветви гнулись до земли. Трава стояла высокая, некошеная. Крыльцо покосилось. Стекла на веранде покрылись пылью.
У забора, рядом с кучей старых досок, стоял дядя Гриша. Он не заметил её сразу. Когда Анастасия шагнула ближе, он вздрогнул.
— Настенька, — голос сел. — Ты приехала.
— Здравствуйте, дядя Гриша.
— Здравствуй, дочка.
От взгляда на неё у дяди навернулись слёзы.
— Ты знаешь про завещание?
— Знаю. Нотариус звонила. Сказала, бумаги готовы.
— Дядя Гриша, почему ты плачешь? — спросила Анастасия.
— Я? — он провёл ладонью по лицу. — Настенька, мне стыдно. Я твоего отца уговаривал. Говорю: «Сергеич, ты чего? Они же дочки, родные». А он своё: «Нет, Гришка. Я им нужен был, пока здоровый. А как что — забыли. Ты один был рядом».
— Он прав.
— Неправ. Я ничего такого не делал. Дрова помогал колоть. В больницу пару раз отвозил. Лекарства покупал. Дела житейские. А вы молоды были, свою жизнь устраивали.
— Мы взрослыми уже были. Мне двадцать восемь было, когда он заболел. Вике тридцать. Могли приехать. Должны были. Думали, всё успеем, и не заметили, как время прошло.
Дядя Гриша смотрел под ноги, на мелкие щепки, прилипшие к ботинкам.
— Я тебе этот участок отдам. Подпишу дарственную. Или продам его, деньги переведу. Ты не думай, я не чужой.
Анастасия шагнула к нему, тронула за плечо.
— Ты это заслужил, дядя Гриша. Вечерами с ним сидел, когда у него давление скакало. Дрова колол, а у самого спина больная. Лекарства на свои покупал, потому что пенсия у него три копейки. Ты за ним ухаживал. А мы — нет.
— Настенька…
— Так что дом ваш. По совести ваш.
Она обняла его. Старый, худой, с выступающими лопатками, которые чувствовались даже сквозь ватник. Дядя Гриша замер, и снова заплакал — тихо, без всхлипов.
— Возьми яблоки, — попросил, отстранившись. — В саду их море. Антоновка в этом году уродилась. Твой папа сам сажал.
Она подошла к старой яблоне у забора. К той самой, с которой они с Викой в детстве срывали яблоки наперегонки. Красные, крупные, налитые солнцем. Анастасия сорвала три штуки.
— Спасибо, дядя Гриша.
— Приезжай ещё, Настя. Посидим, чаю попьём.
Она кивнула. Сунула яблоки в сумку. Вышла за калитку и пошла к остановке, не оглядываясь.
Через два дня позвонила Виктория.
— Я нашла адвоката. Говорит, шансы есть. Отец в последние годы много пил, таблетки — всё это на психику влияет. Докажем, что он не понимал, что подписывает.
— Не надо, Вика.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Отказываешься от своих законных прав?
— Отказываюсь от суда. Отец написал то, что хотел. Мы были далеко, когда ему нужна была наша помощь. А Гриша за ним ухаживал.
— Ты дура. После такого я с тобой разговаривать не хочу.
— Понимаю.
— Ты выбрала чужого мужика вместо родной сестры.
— Я выбрала правду.
Виктория бросила трубку. Анастасия убрала телефон в карман. На часах уже было за полночь. Она легла в кровать и заснула со спокойной совестью. Ведь совесть нельзя поделить на двоих, и присудить её нельзя, какой бы хороший адвокат ни взялся за дело. Совесть или есть, или нет. А когда она есть — с ней можно жить где угодно. Даже в коммуналке.
Ваш лайк — лучшая награда для меня. Читайте новый рассказ — Я достала старую тетрадь и раскрыла её перед родственниками. — Вы забыли, а я всё записывала.