Пять лет. Пять лет Вера вставала в шесть утра, даже если ночью плохо спалось. Шесть утра — время, когда Нина Алексеевна привыкла пить чай. Вера включала чайник, заваривала слабый, почти прозрачный чай, потому что крепкий матери вредно. Наливала в поильник, который нашелся в детском магазине — обычная кружка проливалась. — Мамуль, с добрым утром. Нина Алексеевна открывала глаза. Она уже не говорила. Иногда мычала, иногда выдавливала одно слово. «Пить». «Холодно». «Рита». Чаще всего «Рита». Вера в такие минуты просто гладила мать по руке, худой, с выпирающими венами, и отвечала: «Рита скоро приедет. Я ей позвоню». Вера звонила каждую субботу. Рита старшая, ей сорок, у неё муж-водитель, дочь-студентка, своя квартира, свои дела. «Приедешь?», — спрашивала Вера. Рита отвечала таким голосом, будто Вера просила невозможного. — Вер, ну я же приезжала две недели назад. У нас ремонт в коридоре, я не могу оставить рабочих. — Забеги на час, Ритуль. Мама тебя ждёт. — Хорошо, заеду. В среду. В средуПять лет. Пять лет Вера вставала в шесть утра, даже если ночью плохо спалось. Шесть утра — время, когда Нина Алексеевна привыкла пить чай. Вера включала чайник, заваривала слабый, почти прозрачный чай, потому что крепкий матери вредно. Наливала в поильник, который нашелся в детском магазине — обычная кружка проливалась. — Мамуль, с добрым утром. Нина Алексеевна открывала глаза. Она уже не говорила. Иногда мычала, иногда выдавливала одно слово. «Пить». «Холодно». «Рита». Чаще всего «Рита». Вера в такие минуты просто гладила мать по руке, худой, с выпирающими венами, и отвечала: «Рита скоро приедет. Я ей позвоню». Вера звонила каждую субботу. Рита старшая, ей сорок, у неё муж-водитель, дочь-студентка, своя квартира, свои дела. «Приедешь?», — спрашивала Вера. Рита отвечала таким голосом, будто Вера просила невозможного. — Вер, ну я же приезжала две недели назад. У нас ремонт в коридоре, я не могу оставить рабочих. — Забеги на час, Ритуль. Мама тебя ждёт. — Хорошо, заеду. В среду. В среду…Читать далее
Пять лет. Пять лет Вера вставала в шесть утра, даже если ночью плохо спалось. Шесть утра — время, когда Нина Алексеевна привыкла пить чай. Вера включала чайник, заваривала слабый, почти прозрачный чай, потому что крепкий матери вредно. Наливала в поильник, который нашелся в детском магазине — обычная кружка проливалась.
— Мамуль, с добрым утром.
Нина Алексеевна открывала глаза. Она уже не говорила. Иногда мычала, иногда выдавливала одно слово. «Пить». «Холодно». «Рита». Чаще всего «Рита». Вера в такие минуты просто гладила мать по руке, худой, с выпирающими венами, и отвечала: «Рита скоро приедет. Я ей позвоню».
Вера звонила каждую субботу. Рита старшая, ей сорок, у неё муж-водитель, дочь-студентка, своя квартира, свои дела. «Приедешь?», — спрашивала Вера. Рита отвечала таким голосом, будто Вера просила невозможного.
— Вер, ну я же приезжала две недели назад. У нас ремонт в коридоре, я не могу оставить рабочих.
— Забеги на час, Ритуль. Мама тебя ждёт.
— Хорошо, заеду. В среду.
В среду Рита приезжала. Всегда с цветами. Такими большими, в обёртке с блестками, за которые, наверное, тысячу отдала. Вера смотрела и думала: вот бы памперсы привезла. Или крема от пролежней. Но молчала. Рита заходила в комнату, садилась на краешек кровати — так, чтобы платье не помять, — целовала мать в лоб.
— Мамуль, привет. Как ты?
Нина Алексеевна смотрела на старшую дочь, и глаза её наполнялись слезами. Она пыталась что-то сказать, но получалось только сдавленное мычание. Рита кивала, гладила по голове минуту, другую, потом смотрела на часы.
— Вера, у меня встреча через час. Мне ехать полгорода. Давай я в следующий раз побуду подольше.
Катя, младшая, жила в соседнем городе. Приезжала реже — раз в два-три месяца. Всегда с мужем, всегда с подарками. Весёлая, громкая, рассказывала про свою новую машину, про повышение мужа, про отпуск в Египте. Нина Алексеевна смотрела на неё с той же надеждой, что на Риту. Катя быстро говорила: «Мамуль, ты красивая. Вера, как она? Нормально? Ну и хорошо. Нам пора, электричка через сорок минут».
Когда дочки уезжали, мать начинала плакать. Вера садилась рядом, включала телевизор, находила канал с советскими фильмами. Вера знала их наизусть, но смотрела снова. Ради мамы.
Сама Вера бросила работу три года назад. До этого работала бухгалтером на полставки, удалённо. Потом мать потеряла способность сидеть, и удалёнка превратилась в ад. Вера выбрала мать. Жили на мамину пенсию и крошечное пособие по уходу. Денег хватало на еду и лекарства. Новое платье, кино, кафе — это осталось в прошлой жизни. Друзья отпали. Сначала звонили, потом перестали. У них мужья, дети, отпуска, ипотеки. У Веры — памперсы, катетеры, пролежни и надежда, что Рита приедет пораньше.
Нина Алексеевна умерла в декабре. Восемнадцатого числа. В тот миг Вера сидела рядом, держала за руку и говорила тихо: «Мамуль, всё хорошо. Я с тобой. Я здесь». Нина Алексеевна открыла глаза, посмотрела на дочь, попыталась улыбнуться и провалилась в вечность.
Через неделю после похорон Рита позвонила.
— Вера, надо собраться. Решить вопрос с квартирой.
— Какой вопрос?
— Как какой? Мамина квартира. Нас трое. Делить надо.
— Я живу здесь пять лет. Я ухаживала за мамой.
— Твой выбор, Вер. Никто тебя не заставлял. У меня своя семья, работа. Я не могла бросить всё.
— Могла бы приезжать чаще, чем раз в месяц на пятнадцать минут.
— Начинается. Ты всегда была любимицей. Мама тебя выделяла, вот ты и старалась. Знаешь, это называется корысть. Ты специально сидела при ней, чтобы квартиру получить.
Вера положила трубку.
На следующий день позвонила Катя.
— Вер, я не хочу ссориться. Но по закону мы все наследницы. Рита говорит, что ты отказываешь нам.
— Я не отказываю. Я хочу жить в этой квартире. Вы живёте в своих.
— У нас ипотека, Вера. Муж платит кучу денег. Каждый месяц как каторга. А у тебя трёхкомнатная в центре. Решай по-хорошему, Вер. Рита уже юриста нашла.
Вера опять бросила трубку. Села на кровать. Огляделась. Обои в цветочек, которые клеили ещё при отце. Шкаф, где висели мамины платья. Полка с книгами, которые не трогали уже лет десять. И дневники.
Дневники лежали в ящике письменного стола. Три толстые тетради в клетку. Нина Алексеевна всегда любила писать. Ещё до того, как слегла, вела записи: рецепты, планы, свои мысли. А когда оказалась прикована к постели, попросила Веру купить тетради потолще. «Буду писать, пока рука двигается».
Рука двигалась плохо. Буквы прыгали, строчки уползали вверх, некоторые слова невозможно разобрать. Вера открыла первую тетрадь. Первая запись, датированная апрелем, пять лет назад.
«Сегодня Вера переложила меня на новую кровать. Сама, одна справилась, хотя я тяжёлая. Сказала: „Мамуль, ты пушинка“. Врёт, конечно. У сомой руки трясутся, я вижу. Господи, спасибо ей. Катя звонила. Спросила, как дела. Я говорю — надеюсь завтра будет лучше. А она: „Мама, у меня встреча, не могу говорить“. И всё. Трубку повесила».
Вера перечитала три раза. Потом открыла вторую тетрадь.
«Вчера Рита приезжала. У неё снова дела какие-то, забежала на пятнадцать минут, поцеловала меня, шоколадку положила на тумбочку и уехала. А шоколадку я жевать не могу, Вера потом её в кашу перемолола. Рита, конечно, этого не знает. У неё своя жизнь. А Вера меня помыла, покормила. Смотрю на Веру и грустно — она молодость свою на меня тратит. Ей бы мужа хорошего, детей. А она возле меня дни и ночи».
Третья тетрадь, последние страницы. Ноябрь, за месяц до смерти.
«Дочки о квартире стали говорить. Я слышала разговор по телефону. Рита сказала: "Мама при смерти уже, чего тянуть". Катя молчала, не заступилась. Обидно, но что поделать. Вера ничего им не отвечает. Вера всегда молчит. Я бы оставила эту квартиру ей. Только не знаю, как. Если б я могла. Если б могла. Верочка, прости меня».
***
Рита собрала семейный совет. Собрались у Веры, в маминой квартире. Рита с мужем. Катя прилетела, без мужа. Расселись. Рита говорила первая:
— Мы подали заявление. Но можно ещё решить всё миром. Делим на троих. Каждая получает свою долю, продаём всё и расходимся. Честно.
Катя кивала, поддакивала:
— Вер, ну правда. Ты же понимаешь. Мы не чужие люди.
Вера сидела напротив, сложив руки на коленях. Лицо спокойное.
— Вы правы. Мы не чужие.
Рита обрадовалась:
— Вот и договорились.
— Подожди, — Вера встала, подошла к шкафу, достала три тетради. Вернулась к столу, положила перед сёстрами. — Я хочу вам прочитать.
Она открыла первую тетрадь. Читала вслух, голосом ровным, без дрожи. Про важные встречи Риты. Про шоколадку, которую нельзя жевать. Сёстры молчали. Рита смотрела в пол. Катя закусила губу.
Вера открыла вторую. Нашла запись про Ритиных пятнадцать минут».
— Хватит, — сказала Рита.
— Подожди, я не закончила. Третья тетрадь. Последние страницы.
Вера прочитала про то, как сёстры требуют квартиру, пока мама при смерти. Рита заплакала. Катя отвернулась к окну.
— Это мама написала? — спросила Катя шёпотом.
— Да. За месяц до смерти.
На кухне тикали ходики, мамины, которые Вера заводила каждую неделю. Рита вытерла слёзы рукавом. Муж её сидел, не поднимая головы.
— Вы получите свою долю по закону, — сказала Вера. — Как суд решит. А пока — до свидания.
— Вера, ты нас выгоняешь? — спросила Рита.
— Я вас отпускаю. Вы свободны. Вы всегда были свободны.
В зале заседаний Вера положила на стол три мамины тетради. Судья их листала долго, даже попросила перерыв. Вынесла решение: учитывая пятилетний уход одной из наследниц, значительные личные затраты, присудить Вере 3/4 доли квартиры. Сёстрам — оставшуюся четверть на двоих.
Рита хотела обжаловать, но Катя сказала: «Оставь. Всё правильно. Мы действительно приезжали редко».
Квартиру продали. С тех пор Вера их не встречала. Нашла домик у моря — маленький, деревянный, с террасой и старыми яблонями. Там вместо городского шума — чайки, вместо вечной спешки — прибой.
Ваш лайк — лучшая награда для меня. Читайте новый рассказ — Так вот почему я не могу заснуть уже столько времени, — сказала София, уставившись в свою тетрадь.