В городе на Волге, где широкие улицы спускаются к реке, а старые сталинские дома стоят как свидетели другой эпохи, жила семья. Молодые — Вера и Дмитрий — занимали небольшую квартиру в спальном районе, а в центре, в историческом доме на третьем этаже с высокими потолками и дубовыми дверями, обитала Клара Генриховна, мать Дмитрия. Вера работала учителем истории в обычной школе, вела кружок краеведения, возила детей по усадьбам, где жили купцы и мещане, когда-то жившие в этом городе. Дмитрий, программист, сидел в уютном офисе с видом на набережную и приносил домой зарплату, которая позволяла не думать о лишнем. Но было в этой семье одно воскресное испытание, которого Вера ждала с тоской, как приговорённый ждёт казни. Обеды у свекрови. С первой же встречи, пять лет назад, Клара Генриховна окинула будущую невестку взглядом. Взглядом долгим, оценивающим, с прищуром. — Вы, я слышала, из Чувашии? — спросила она тогда, растягивая слова так, будто каждое из них было жемчужиной, которую жалко ронВ городе на Волге, где широкие улицы спускаются к реке, а старые сталинские дома стоят как свидетели другой эпохи, жила семья. Молодые — Вера и Дмитрий — занимали небольшую квартиру в спальном районе, а в центре, в историческом доме на третьем этаже с высокими потолками и дубовыми дверями, обитала Клара Генриховна, мать Дмитрия. Вера работала учителем истории в обычной школе, вела кружок краеведения, возила детей по усадьбам, где жили купцы и мещане, когда-то жившие в этом городе. Дмитрий, программист, сидел в уютном офисе с видом на набережную и приносил домой зарплату, которая позволяла не думать о лишнем. Но было в этой семье одно воскресное испытание, которого Вера ждала с тоской, как приговорённый ждёт казни. Обеды у свекрови. С первой же встречи, пять лет назад, Клара Генриховна окинула будущую невестку взглядом. Взглядом долгим, оценивающим, с прищуром. — Вы, я слышала, из Чувашии? — спросила она тогда, растягивая слова так, будто каждое из них было жемчужиной, которую жалко рон…Читать далее
В городе на Волге, где широкие улицы спускаются к реке, а старые сталинские дома стоят как свидетели другой эпохи, жила семья. Молодые — Вера и Дмитрий — занимали небольшую квартиру в спальном районе, а в центре, в историческом доме на третьем этаже с высокими потолками и дубовыми дверями, обитала Клара Генриховна, мать Дмитрия.
Вера работала учителем истории в обычной школе, вела кружок краеведения, возила детей по усадьбам, где жили купцы и мещане, когда-то жившие в этом городе. Дмитрий, программист, сидел в уютном офисе с видом на набережную и приносил домой зарплату, которая позволяла не думать о лишнем.
Но было в этой семье одно воскресное испытание, которого Вера ждала с тоской, как приговорённый ждёт казни. Обеды у свекрови.
С первой же встречи, пять лет назад, Клара Генриховна окинула будущую невестку взглядом. Взглядом долгим, оценивающим, с прищуром.
— Вы, я слышала, из Чувашии? — спросила она тогда, растягивая слова так, будто каждое из них было жемчужиной, которую жалко ронять. — Или из-под Чебоксар? Там, говорят, сейчас тоже люди в города перебираются.
Вера тогда ещё не понимала этого тона. Улыбнулась, кивнула.
— Бабушка у меня в деревне живёт, под Чебоксарами. Я сама в городе родилась, но каждое лето у неё проводила.
— Ах, в деревне, — протянула Клара Генриховна, и в голосе её проступила та самая сладкая горечь, которую Вера потом научится распознавать за версту. — Ну да, ну да. А мой дед, Карл Иванович, земский врач был. У него в доме стоял рояль, представляете? И французский язык дети с гувернанткой учили. Такие были люди…
Дмитрий, сидевший тут же, дёрнул плечом.
— Мам, ну что ты начинаешь?
— Я не начинаю, я рассказываю. Всем полезно знать историю своей семьи. А то сейчас все только о будущем думают, спешат куда-то сломя голову.
Вера тогда промолчала. Промолчала и потом, когда подобные разговоры стали неизменным атрибутом для каждого воскресного обеда.
— Вот у нас в роду все были с образованием. Прабабушка в Смольном училась. А сейчас… — Клара Генриховна многозначительно смотрела на Веру, которая неловко пыталась разрезать кусок мяса на тарелке, стараясь не встретиться с ней взглядом. — Сейчас, конечно, все перемешалось.
Иногда она переходила на откровенные насмешки:
— А как там ваша бабушка, в деревне? Картошку, наверное, сажает? Хорошее дело, крестьянское. Натуральное хозяйство. Мы, интеллигенция, тяжёлый крестьянский труд всегда уважали.
Вера сжимала вилку с ножом всё сильнее. Но молчала. Дома, когда они оставались вдвоём, она говорила Дмитрию:
— Дима, я больше не могу. Твоя мать меня унижает каждый раз.
— Ну, Вер, ты преувеличиваешь, — отвечал он, не отрываясь от телефона. — Она пожилой человек, у неё свои представления о жизни. Ну, любит она про родственников поговорить. Подумаешь. Ты просто соглашайся, кивай, и всё пройдёт.
— Я не могу соглашаться, когда меня называют безродной.
— Никто тебя так не называет. Это ты сама выдумываешь. Мама просто… такая. У неё характер. Но она же не со зла.
Вера молчала. Смотрела в окно на Волгу, на медленные баржи, на чаек. Думала о своей бабушке, которая, встав в четыре утра, подоив корову, потом могла сесть почитать Есенина или Цветаеву. Бабушка знала наизусть всю «Анну Каренину». Но зачем об этом говорить?
Год шёл за годом. Выходные следовали одни за другими. Вера научилась смотреть в одну точку за плечом свекрови, когда та заводила свои речи. Научилась переводить разговор на погоду, на здоровье, на новости. Но внутри её хрупкой души скапливалось что-то тяжёлое и чужое, готовое однажды прорваться и вылиться наружу.
Кульминация наступила на юбилее Клары Генриховны. Ей исполнялось семьдесят лет. Собрались подруги, такие же статные, с седыми волосами, уложенными в сложные причёски, с брошами на груди и внимательными, цепкими глазами.
Вера помогла накрыть изысканный стол, убрала всё на кухне, надела скромное платье и села с краю, ближе к выходу. Дмитрий, как обычно, уткнулся в телефон, делая вид, что решает срочные рабочие вопросы.
Когда выпили за именинницу, Клара Генриховна поднялась. Лицо её покрылось румянцем, глаза заблестели. Она обвела гостей торжествующим взглядом и подняла бокал.
—Дорогие мои! — начала она звенящим голосом. — Спасибо, что пришли. Я счастлива видеть вас в своём доме. И, конечно, я хочу поднять тост за семью. За моего сына, Димочку…
Все заулыбались, закивали.
—Димочка мой, — продолжила Клара Генриховна, бросив быстрый взгляд на Веру, — конечно, не смог сохранить чистоту рода. Что поделать, молодость, любовь. Женился на девочке без корней. Но мы принимаем её в семью.
В комнате повисла тишина. Кто-то кашлянул, кто-то уставился в тарелку. Вера замерла. Дмитрий поднял голову и быстро опустил обратно.
Вера встала. Она подошла к своей сумке, висевшей на стуле в прихожей, и достала оттуда старую, потёртую папку.
—Спасибо за поздравление, Клара Генриховна, — сказала она так, что слышно было каждому. — У меня для вас тоже подарок. Я, как любитель истории, пошла в городской архив. Порылась немного. Хотела найти что-то про вашу семью. И нашла.
Она достала из пачки фотографию. Старую, пожелтевшую, в трещинках. На ней был мужчина в пенсне, в старомодном сюртуке, а вокруг него — толпа крестьянских детей, босых, в лаптях, со светлыми лицами.
—Ваш дед, Карл Иванович. Земский врач. 1913 год, — сказала Вера. — Снимок с крестьянскими детьми, которых он лечил. Смотрите, на обороте есть надпись его рукой.
Она перевернула фото и прочитала вслух:
—«Мои дорогие ученики. Будущее этой страны».
Клара Генриховна побелела.
—А вот письмо вашей бабушки, — продолжала Вера, доставая из пачки пожелтевший конверт. — 1918 год. Она пишет своей подруге: «Наконец-то я дышу одним воздухом с рабочими. Это такое счастье — чувствовать себя частью простого народа, а не быть в компании этих напыщенных павлинов».
Одна из подруг ахнула. Другая подалась вперёд, разглядывая фото.
Вера помолчала, давая тишине наполниться смыслом.
— Ваши предки не кичились происхождением, — сказала она наконец. — Они лечили тех, кого вы сегодня назвали «безродными». Дед умер от тифа в 1919-м, в одной палате с крестьянами. Ему было всё равно, рабочий перед ним или дворянин. Он лечил всех. И никого не делил на сорта. Клара Генриховна сидела, вцепившись в фотографию. Губы её дрожали, но слов не было.
—Это мой подарок, — сказала Вера. — Память о том, кем были ваши настоящие предки. Не снобами. Людьми.
Она села. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как тикают старые часы на стене. Кто-то из подруг прошептал:
—Клара, боже, как похож…
Клара Генриховна молчала. Впервые в жизни она не находила слов. Она смотрела на деда, на его усталое, доброе лицо, на босых крестьянских детей, обступивших его со всех сторон, и в глазах её стояли слёзы.
Тема «благородных корней» в семье больше не поднималась. Ни разу. Клара Генриховна лишь изредка, когда оставалась одна, доставала из серванта ту самую фотографию и подолгу всматривалась в лица. Она словно пыталась разглядеть в них что-то, чего раньше не замечала.
Как-то раз, проходя мимо серванта, Вера заметила, что фотография деда стоит на самом видном месте, рядом с ценнейшей фарфоровой статуэткой. Клара Генриховна перехватила её взгляд и быстро отвернулась к окну.
—Волга сегодня какая-то мутная, — сказала она. — После дождей, наверное.
Вера ничего не ответила. Она просто подошла и встала рядом, глядя на реку. Вода текла широкая, спокойная, унося с собой всё лишнее, очищая душу и даря покой.
Ваш лайк — лучшая награда для меня. Читайте новый рассказ — Сестра мужа унижала меня за непрестижную работу, пока я не начала говорить.