В конверте, который мать передала Тане на вокзале, было ровно восемьсот тысяч. «На первый взнос, дочка, — сказал отец, с серьёзным голосом. Татьяна тогда расплакалась прямо в зале ожидания. Это были не просто деньги. Это была их с отцом надежда, что у дочери всё сложится иначе, чем у них, — полжизни в съёмных углах. Павел ждал на улице, курил. Когда она вышла с конвертом, он коротко кивнул, затушил сигарету и взял её за руку. — Ну вот и славно. Теперь всё решится. Всё должно было решиться быстро. Они жили в однокомнатной съёмной квартире на окраине, с обоями в цветочек и дребезжащим холодильником. Ипотека казалась единственным выходом. Но тут появилась Алла Викторовна, свекровь, с предложением, которое поначалу показалось Татьяне подозрительным. — Зачем вам ипотека, тридцать лет платить? — говорила Алла Викторовна, закинув ногу на ногу, попыхивая тонкой сигаретой. — У меня двушка в кирпичном доме. Ремонт там сделать — будет конфетка. Вы вкладываетесь, я после ремонта переписываю квартиВ конверте, который мать передала Тане на вокзале, было ровно восемьсот тысяч. «На первый взнос, дочка, — сказал отец, с серьёзным голосом. Татьяна тогда расплакалась прямо в зале ожидания. Это были не просто деньги. Это была их с отцом надежда, что у дочери всё сложится иначе, чем у них, — полжизни в съёмных углах. Павел ждал на улице, курил. Когда она вышла с конвертом, он коротко кивнул, затушил сигарету и взял её за руку. — Ну вот и славно. Теперь всё решится. Всё должно было решиться быстро. Они жили в однокомнатной съёмной квартире на окраине, с обоями в цветочек и дребезжащим холодильником. Ипотека казалась единственным выходом. Но тут появилась Алла Викторовна, свекровь, с предложением, которое поначалу показалось Татьяне подозрительным. — Зачем вам ипотека, тридцать лет платить? — говорила Алла Викторовна, закинув ногу на ногу, попыхивая тонкой сигаретой. — У меня двушка в кирпичном доме. Ремонт там сделать — будет конфетка. Вы вкладываетесь, я после ремонта переписываю кварти…Читать далее
В конверте, который мать передала Тане на вокзале, было ровно восемьсот тысяч. «На первый взнос, дочка, — сказал отец, с серьёзным голосом. Татьяна тогда расплакалась прямо в зале ожидания. Это были не просто деньги. Это была их с отцом надежда, что у дочери всё сложится иначе, чем у них, — полжизни в съёмных углах.
Павел ждал на улице, курил. Когда она вышла с конвертом, он коротко кивнул, затушил сигарету и взял её за руку.
— Ну вот и славно. Теперь всё решится.
Всё должно было решиться быстро. Они жили в однокомнатной съёмной квартире на окраине, с обоями в цветочек и дребезжащим холодильником. Ипотека казалась единственным выходом. Но тут появилась Алла Викторовна, свекровь, с предложением, которое поначалу показалось Татьяне подозрительным.
— Зачем вам ипотека, тридцать лет платить? — говорила Алла Викторовна, закинув ногу на ногу, попыхивая тонкой сигаретой. — У меня двушка в кирпичном доме. Ремонт там сделать — будет конфетка. Вы вкладываетесь, я после ремонта переписываю квартиру на Пашу. Будем жить вместе. Сколько бог мне даст времени.
Татьяна смотрела на свекровь и видела только одно: холодный, цепкий взгляд, который ни на секунду не становился теплее. Алла Викторовна никогда не называла её дочкой, не спрашивала о жизни. Она появлялась только, когда что-то было нужно.
— А если вы квартиру не перепишете? — спросила Татьяна тогда.
Павел, сидевший рядом, резко повернулся.
— Ты что, моей матери не доверяешь?
В его голосе было столько обиды, что Татьяна смутилась. Она посмотрела на мужа, на его сжатые губы, и отступила.
— Доверяю, — сказала она. — Просто… деньги большие.
— Вот и хорошо, — Алла Викторовна улыбнулась. — Значит, договорились.
Ремонт длился три месяца. Татьяна приезжала после работы, контролировала рабочих, выбирала плитку, ругалась с поставщиками. Она научилась разбираться в штукатурке, в грунтовке, в качестве сантехники. Она вкладывала не только деньги, но и себя, каждую свободную минуту.
Алла Викторовна появлялась редко, в основном чтобы покритиковать: «Обои тёмные», «плинтус не тот», «раковину надо было круглую». Павел отмалчивался.
Когда ремонт закончили, квартира и правда стала конфеткой. Светлая кухня, новая сантехника, ламинат, двери. Татьяна стояла посреди гостиной и чувствовала удовлетворение. Она сделала это. Она превратила старую, чужую, прокуренную квартиру в уютное гнездышко.
— Ну, Алла Викторовна, — сказала она свекрови. — Теперь можно и документы оформлять.
— Оформим, оформим, не торопи, — отмахнулась та. — Дай мне с ремонтом освоиться.
Прошла неделя. Вторая. Месяц. Алла Викторовна брала трубку нехотя. Павел звонил матери, слышал: «Всё хорошо, сынок, занята, перезвоню». Татьяну охватило недоброе предчувствие.
Развязка наступила в четверг. Павел вернулся с работы бледный, прошёл на кухню, сел, уставился в стену.
— Продала, — сказал он.
Таня не сразу поняла.
— Что продала?
— Квартиру. Мать продала квартиру. Уехала куда-то на юг, к морю.
Он говорил отрывисто, будто выплёвывал слова. Татьяна смотрела на него и чувствовала, как внутри начинает сковывать леденящий страх.
— А деньги? — спросила она.
Павел молчал. И его молчание было красноречивее любых слов.
Таня прошла в комнату, села на диван, и по её щекам побежали слёзы. Восемьсот тысяч были не просто суммой. Это было доверие её родителей, их отказ от своего счастья, их вера в будущее дочери. А теперь этого будущего нет. Есть съёмная квартира, есть муж, который долбит стену в истерике, и есть свекровь, которая где-то там, у моря, тратит её деньги.
Павел метался по квартире, пинал табуретку, звонил матери. Та не брала трубку. Потом прислала сообщение: «Сыночек, не сердись. Ты молодой, заработаешь ещё. А мне жить осталось недолго. Прости, если можешь».
Татьяна прочитала это сообщение через его плечо. В нём не было ни слова о ней. Будто она была просто приложением к деньгам.
— Я её убью, — твердил Павел. — Я найду и убью.
— Не убьёшь, — сказала Татьяна. — Ты сын. Ты будешь её защищать.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Легла лицом к стене и пролежала так до утра. А утром встала, сходила на работу, вернулась и начала искать юриста.
Нашла через подругу. Молодой парень, но въедливый, спросил документы, историю, начал проверять данные. Через неделю позвонил.
—Татьяна, у вашей свекрови есть одна особенность. Она состоит на учёте в психоневрологическом диспансере. Уже много лет. Ваш муж знал об этом?
Таня замерла.
—Что значит — состоит?
—То и значит. Диагноз не самый лёгкий. По закону такие сделки должны согласовываться с органами опеки. Если опекун — сын, то он должен был давать согласие. Но ваш муж, судя по всему, ничего не подписывал.
Павел, когда Татьяна спросила его вечером, сначала отмалчивался, потом взорвался.
—А что я тебе должен был сказать? Что мама не совсем здорова? Что она лечилась? Ты бы тогда вообще за меня не пошла!
—Ты скрыл от меня, что твоя мать недееспособна? И при этом заставил меня отдать ей деньги?
— Она не всегда такая! У неё периоды! Тогда был нормальный период!
—Тогда она оформила сделку без опекуна. То есть незаконно.
Паша признался, что он её официальный опекун и что ничего не подписывал.
Татьяна сидела в кабинете юриста и смотрела в бумаги. Диагноз, даты, подписи. Ей не было жаль Аллу Викторовну. Ей не было жаль Павла. Она чувствовала только одно: чёткое понимание того, что справедливость существует.
— Пишите заявление, — сказал юрист. — В прокуратуру. О мошенничестве в особо крупном размере. О сделке с недееспособным лицом.
— А что будет с квартирой?
— Сделку признают недействительной. Деньги вернут покупателю. Квартиру — свекрови. А дальше… Дальше она останется без денег и под следствием.
Татьяна кивнула. Она взяла ручку, которую протянул юрист, и написала заявление. Аккуратным, ровным почерком.
Алла Викторовна приехала через две недели. Похудевшая, злая, с загорелым лицом и трясущимися руками. Остановилась у родственницы, которая жила в другом конце города, к сыну не пошла. Вызвала их к себе.
—Ты что наделала, дрянь? — набросилась она на Татьяну. Я мать твоего мужа!
—Вы взяли мои деньги и уехали, — спокойно ответила Татьяна. — Вы обещали квартиру и обманули. Теперь у вас проблемы с законом.
—Закон! — передразнила свекровь. — Я тебе покажу закон!
—Покажете. В суде.
Через три месяца всё закончилось. Сделку признали недействительной. Деньги вернули покупателю — тот, кстати, оказался порядочным человеком, сам пришёл и сказал, что не хочет проблем с законом.
Павел пришёл к Татьяне вечером. Он стоял на пороге их съёмной квартиры, мял в руках шапку.
— Таня, — сказал он. — Мать согласна переписать квартиру на меня. Я же опекун. Сделку подтверждаю. Квартира наша.
Татьяна смотрела на него долго. На его усталое лицо, на раннюю седину в волосах.
— Наша? — переспросила она. — Или твоя?
Павел молчал. Он не знал, что ответить.
— Ты хотел, чтобы я доверилась твоей матери, — сказала Татьяна. — Я доверилась. Ты хотел, чтобы я вложила деньги. Я вложила. Ты хотел, чтобы я молчала. Я молчала. Но теперь я хочу, чтобы ты понял одну вещь.
Она подошла к нему близко. Взяла из его рук шапку, положила на тумбочку.
— Квартиру бери. Она твоя по закону. Но помни: ты не защитил меня. Ты выбрал мать, её ментальные проблемы. Ты позволил ей обмануть нас. Так живи теперь с ней сам.
Павел открыл рот, чтобы что-то сказать, но Татьяна покачала головой.
— Не надо. Иди.
Он ушёл. А она осталась стоять посреди прихожей, слушая, как затихают его шаги. Потом прошла на кухню, села и долго смотрела в окно. За стеклом падал снег, крупный, мягкий, первый в этом году.
Они развелись. Татьяна забрала свои вещи и уехала к родителям. Мать встретила её на пороге, обняла и заплакала.
Павел, раскаявшись, со временем смог вернуть Тане всю сумму целиком. В надежде, что она вернётся. Просил прощения. Часто звонил. Говорил, что мать больна, что ей нужен уход. Татьяна слушала отстраненно, а потом клала трубку. Она не желала Алле Викторовне зла. Но и добра не желала. У неё теперь была другая задача: строить свою жизнь, не оглядываясь на людей, для которых доверие ничего не значит.
Ваш лайк — лучшая награда для меня. Читайте новый рассказ — Свекровь презирала меня за простое происхождение, пока не узнала правду о своём.