Спальня получилась именно такой, как хотела Марина. Светлые стены цвета утреннего неба, широкое окно, выходящее в небольшой парк, деревянная кровать с изголовьем из светлого дуба, низкий комод. Ничего лишнего. Тишина, воздух, покой. Это было их с Алексеем пространство, первое за шесть лет брака и жизни в съёмных квартирах. Здесь пахло свежей краской, новым текстилем, уютом и тишиной. Их тишиной. Свекровь, Зоя Леонидовна, впервые переступив порог после ремонта, обошла все комнаты с видом ревизора. Хвалила скупо, одобрительно хмыкала, но в её глазах читалось что-то иное — неудовлетворённость. Ей недоставало здесь своего следа. —Хорошо, светло, — произнесла она, стоя посреди гостиной. — Но что-то не хватает. Души. Всё как-то… безлико. Марина промолчала. Она знала, что «душа», по мнению Зои Леонидовны, — это громоздкая мебель, ковры на стенах и обилие хрусталя в серванте. Всего того, от чего они с Алексеем сознательно отказались. Через неделю Зоя Леонидовна явилась с визитом, держа в рукахСпальня получилась именно такой, как хотела Марина. Светлые стены цвета утреннего неба, широкое окно, выходящее в небольшой парк, деревянная кровать с изголовьем из светлого дуба, низкий комод. Ничего лишнего. Тишина, воздух, покой. Это было их с Алексеем пространство, первое за шесть лет брака и жизни в съёмных квартирах. Здесь пахло свежей краской, новым текстилем, уютом и тишиной. Их тишиной. Свекровь, Зоя Леонидовна, впервые переступив порог после ремонта, обошла все комнаты с видом ревизора. Хвалила скупо, одобрительно хмыкала, но в её глазах читалось что-то иное — неудовлетворённость. Ей недоставало здесь своего следа. —Хорошо, светло, — произнесла она, стоя посреди гостиной. — Но что-то не хватает. Души. Всё как-то… безлико. Марина промолчала. Она знала, что «душа», по мнению Зои Леонидовны, — это громоздкая мебель, ковры на стенах и обилие хрусталя в серванте. Всего того, от чего они с Алексеем сознательно отказались. Через неделю Зоя Леонидовна явилась с визитом, держа в руках…Читать далее
Спальня получилась именно такой, как хотела Марина. Светлые стены цвета утреннего неба, широкое окно, выходящее в небольшой парк, деревянная кровать с изголовьем из светлого дуба, низкий комод. Ничего лишнего. Тишина, воздух, покой. Это было их с Алексеем пространство, первое за шесть лет брака и жизни в съёмных квартирах. Здесь пахло свежей краской, новым текстилем, уютом и тишиной. Их тишиной.
Свекровь, Зоя Леонидовна, впервые переступив порог после ремонта, обошла все комнаты с видом ревизора. Хвалила скупо, одобрительно хмыкала, но в её глазах читалось что-то иное — неудовлетворённость. Ей недоставало здесь своего следа.
—Хорошо, светло, — произнесла она, стоя посреди гостиной. — Но что-то не хватает. Души. Всё как-то… безлико.
Марина промолчала. Она знала, что «душа», по мнению Зои Леонидовны, — это громоздкая мебель, ковры на стенах и обилие хрусталя в серванте. Всего того, от чего они с Алексеем сознательно отказались.
Через неделю Зоя Леонидовна явилась с визитом, держа в руках большой, завёрнутый в одеяло свёрток. Лицо её сияло торжеством.
—Вот, дети мои, привезла вам то, чего не хватало для полного уюта. Особенно в спальне. Там над кроватью — пустота просто кричащая.
Она развернула свёрток. Это был портрет. Огромный, в массивной золочёной раме, вычурной и безвкусной. На холсте, стилизованном под старину, была изображена она сама, лет двадцать назад, рядом с ней — Алексей-подросток с неловкой улыбкой, а за их спинами, выше всех, стоял покойный отец Алексея. Композиция была тяжёлой, взгляд отца с фотографии сурово смотрел прямо на зрителя.
—Для благословения, — торжественно объявила Зоя Леонидовна, водружая картину на диван. — Над супружеским ложем всегда должен висеть образ семьи. Чтобы оберегал. Чтобы напоминал о корнях.
Марина почувствовала, как внутри всё сжалось в холодный комок. Она посмотрела на Алексея. Тот растерянно улыбался, разглядывая своё подростковое лицо.
—Мама, это… неожиданно. Спасибо, конечно. Но он такой… большой. И стиль… не совсем наш.
—Какой ещё стиль? — возмутилась Зоя Леонидовна. — Это — семья! У семьи стиля не бывает! Это вечная ценность. Алексей, неужели ты откажешься от благословения отца?
Алексей замялся. Он поймал взгляд жены — умоляющий, почти отчаянный — и взгляд матери — властный, полный уверенности в своей правоте. Выбор, как всегда, был между тишиной и скандалом. Он выбрал тишину.
— Марина, дорогая, ну что ты. Мама же от чистого сердца. Попробуем повесить. Если совсем не понравится — потом снимем.
«Потом» не наступило. Портрет водрузили над изголовьем кровати. Он давил. Массивная рама бросала тень на светлую стену, а трое с полотна смотрели в их постель. Для Зои Леонидовны это была безусловная победа. Она приходила в гости и первым делом заглядывала в спальню, кивала с удовлетворением.
— Вот теперь законченный вид. По-семейному.
Алексей действительно быстро привык. Человек ко всему привыкает, даже к тому, что над ним каждую ночь висит свидетельство его прошлой, детской жизни, вмонтированное в золочёную рамку материнских амбиций. Он перестал его замечать. Для Марины же это было ежедневным унижением. Этот портрет был не картиной. Он был символом. Чёрной меткой, которую свекровь поставила на их личном пространстве, заявив свои права. Каждое утро, просыпаясь, она видела суровое лицо покойного свёкра и самодовольную улыбку Зои Леонидовны.
Конфликт, тлевший внутри, вырвался наружу на семейном ужине по поводу дня рождения Зои Леонидовны. Стол ломился, все говорили громко и много. Свекровь, разгорячённая вином и всеобщим вниманием, в очередной раз подняла тост.
—За семью! За то, что держимся вместе, не расползаемся по своим углам, как некоторые! Вот, к примеру, у Алексея с Мариной сейчас гнёздышко. И я туда свою лепту внесла. Портрет наш семейный повесили. И правильно! Чтобы помнили, откуда ветер дует. Вот это — настоящая семья! Настоящая крепость!
Все закивали, загудели в согласии. Алексей, сидевший рядом с матерью, согласно улыбнулся и кивнул. Этот кивок стал для Марины последней каплей. Он соглашался. Соглашался с тем, что их брак — лишь пристройка к крепости его рода. Она посмотрела на его профиль, на его спокойное, привыкшее ко всему лицо, и поняла, что ждать от него защиты или просто понимания — бессмысленно.
Она не сказала ни слова тогда. Просидела весь вечер тихо, с каменным лицом. А на следующий день начала действовать. У неё была подруга-фотограф, которая делала их свадебные снимки. Среди них был один, почти шуточный: они с Алексеем обнимаются, целуются, а на заднем плане, чуть в нерезкости, видна Зоя Леонидовна. Она как раз что-то говорила, повернувшись вполоборота, и фотограф поймал момент, когда её фигура оказалась обрезанной краем кадра. Получилось так, что на первом плане — счастливые молодожёны, а свекровь выглядит случайным, лишним элементом, пытающимся влезть в кадр.
Марина отдала эту фотографию в ту же мастерскую, где делали портрет. Заказала печать того же размера и раму — такую же массивную, золочёную и безвкусную.
И вот, в один из воскресных визитов Зои Леонидовны, когда та в очередной раз, попивая чай в гостиной, завела речь о «правильном обустройстве домашнего очага», Марина вежливо прервала её.
— Зоя Леонидовна, раз уж мы заговорили об украшении дома семейными реликвиями, я тоже хочу сделать вашему дому подарок. В знак благодарности за вашу… заботу о нашем уюте.
Она вынесла из спальни большой, завёрнутый в ткань свёрток и поставила его перед свекровью.
—Что это? — настороженно спросила та.
—Откройте, увидите.
Зоя Леонидовна развернула ткань. И увидела себя. Точнее, огромную, в блестящей раме фотографию, на которой её сын страстно целует свою жену, а она, Зоя Леонидовна, была изображена с краю, обрезанная, с нелепым полуоткрытым ртом. Надпись внизу гласила: «С любовью, 12 июля».
В комнате воцарилась мёртвая тишина. Лицо Зои Леонидовны стало багровым.
— Что это за безобразие?! Это что за издевательство?!
— Это моя любимая свадебная фотография, — с милой улыбкой ответила Марина. — Её сделала моя подруга. Она так тонко ловит моменты. Раз уж мы решили украшать спальни портретами прошлого, я подумала — пусть будет справедливо. Если ваш портрет висит в нашей спальне и напоминает Алексею о его корнях, то этот портрет будет висеть у вас и напоминать вам о нашей свадьбе. О том, что у Алексея теперь новая семья. Вам нравится? Мы можем помочь его повесить. Прямо над вашей кроватью. Для благословения.
Алексей, до этого молча наблюдавший, наконец опомнился.
— Марина, что ты делаешь? Это же…
— Что? — обернулась она к мужу. — Это что, Алексей? Это — твоя семья. Наша с тобой семья на свадьбе. Разве это не достойно портрета? Твоя мама так ценит семейные ценности.
Зоя Леонидовна вскочила, задыхаясь от ярости.
—Убери эту мерзость! Сейчас же! Я не позволю, чтобы эта… эта похабщина висела у меня в доме!
— Хорошо, — спокойно сказала Марина. — Тогда и ваш портрет — тоже уберём. Справедливо же? Нельзя, чтобы в одной семье действовали двойные стандарты. Или оба портрета висят на своих местах, как символы двух семей, которые… уважают границы друг друга. Или оба убираются.
Она подошла к спальне, встала на табурет и сняла со стены золочёного монстра. Держа его в руках, она повернулась к свекрови.
—Выбирайте, Зоя Леонидовна. Ваш портрет в нашей спальне и наш — в вашей? Или пустые стены?
Зоя Леонидовна металась между яростью и унижением. Видеть каждый день этот ужас над своей собственной кроватью она бы не вынесла. Но и потерять свою метку над ложем сына…
— Забирай свою пакость! И дай сюда мои этот портрет! — выдохнула она, указывая на изображение с покойным мужем.
— Как скажете, — вежливо ответила Марина.
Она передала тяжёлую картину в оцепеневшие руки Алексея.
— Помоги матери отнести её в кладовку. Там ей самое место — среди старого и ненужного.
На следующее утро стена над кроватью была пуста. Марина не стала вешать ничего взамен. Пустота была прекрасна. Не всегда справедливость добивается криком или скандалом. Иногда достаточно поставить зеркало перед тем, кто привык только раздавать указания.
Ваш лайк — лучшая награда для меня. Читайте новый рассказ — Муж взял мои деньги и думал, что это сойдёт ему с рук.