После похорон матери в доме повисло тяжёлое, невысказанное ожидание. Ожидание разговора, в котором придётся делить последнее, что осталось от прошлого: трёхкомнатную квартиру в старом кирпичном доме в центре города. По закону — половина перешла Максиму, половина Светлане. Анна, жена Максима, уже мысленно прикидывала, что можно сделать с этими деньгами. Их собственная однушка на окраине была тесной, особенно с рождением второго ребёнка. Продать её, добавить наследство, взять новую, большую трёшку в том же районе, где они уже жили. Мечта была конкретной и осязаемой. Эту мечту разбила Светлана на первом же семейном совете, который устроила у себя на кухне, среди маминого же фарфора. —Я тут подумала, — сказала она, разливая по чашкам крепкий чай. — Квартиру продавать не будем. Это мамин маленький мир. В ней вся её жизнь. И я в ней остаюсь. —Света, но как же… — начал было Максим. — Как «как»? — перебила сестра, поставив чайник со стуком. — Я в этой квартире всю жизнь. И маму все последние гПосле похорон матери в доме повисло тяжёлое, невысказанное ожидание. Ожидание разговора, в котором придётся делить последнее, что осталось от прошлого: трёхкомнатную квартиру в старом кирпичном доме в центре города. По закону — половина перешла Максиму, половина Светлане. Анна, жена Максима, уже мысленно прикидывала, что можно сделать с этими деньгами. Их собственная однушка на окраине была тесной, особенно с рождением второго ребёнка. Продать её, добавить наследство, взять новую, большую трёшку в том же районе, где они уже жили. Мечта была конкретной и осязаемой. Эту мечту разбила Светлана на первом же семейном совете, который устроила у себя на кухне, среди маминого же фарфора. —Я тут подумала, — сказала она, разливая по чашкам крепкий чай. — Квартиру продавать не будем. Это мамин маленький мир. В ней вся её жизнь. И я в ней остаюсь. —Света, но как же… — начал было Максим. — Как «как»? — перебила сестра, поставив чайник со стуком. — Я в этой квартире всю жизнь. И маму все последние г…Читать далее
После похорон матери в доме повисло тяжёлое, невысказанное ожидание. Ожидание разговора, в котором придётся делить последнее, что осталось от прошлого: трёхкомнатную квартиру в старом кирпичном доме в центре города.
По закону — половина перешла Максиму, половина Светлане. Анна, жена Максима, уже мысленно прикидывала, что можно сделать с этими деньгами. Их собственная однушка на окраине была тесной, особенно с рождением второго ребёнка. Продать её, добавить наследство, взять новую, большую трёшку в том же районе, где они уже жили. Мечта была конкретной и осязаемой.
Эту мечту разбила Светлана на первом же семейном совете, который устроила у себя на кухне, среди маминого же фарфора.
—Я тут подумала, — сказала она, разливая по чашкам крепкий чай. — Квартиру продавать не будем. Это мамин маленький мир. В ней вся её жизнь. И я в ней остаюсь.
—Света, но как же… — начал было Максим.
— Как «как»? — перебила сестра, поставив чайник со стуком. — Я в этой квартире всю жизнь. И маму все последние годы одна выхаживала. Каждый день, каждую ночь. А ты, Максим, приезжал, когда мог. В субботу на часок. Так что моральное право тут моё. Я здесь живу. И буду жить.
Анна молчала, чувствуя, как в груди поднимается волна возмущения. Она смотрела на мужа. Максим опустил глаза в чашку. На его лице читалась знакомая Анне смесь вины и растерянности. Да, он мало помогал. Работа, своя семья, дети, на всё времени не хватало. Он откупался деньгами на лекарства, редкими визитами. И теперь этот долг висел на нём тяжёлым грузом.
—Но, Света, это же общая собственность, — тихо сказала Анна. — Наша семья… нам эти деньги очень нужны. У нас двое детей в одной комнате…
—Ваши проблемы — это ваши проблемы, — отрезала Светлана. — А это — мамина память. Я не позволю её смыть за деньги. Максим, ты что, против?
Максим поднял на сестру глаза, полные мольбы.
—Нет, я… конечно, нет. Если ты так решила… Ты же одна. Мы как-нибудь сами.
«Как-нибудь сами». Эта фраза стала приговором для их планов. Анна была готова взорваться. Она видела в этой ситуации не память о матери, а холодный расчёт. Светлана, разведённая, с сыном-подростком, прочно закрепляла за собой большую, дешёвую по коммуналке жилплощадь в центре города. За счёт их с Максимом будущего.
Светлана заведомо прописала в квартиру своего двенадцатилетнего сына. Так что о принудительной продаже через суд, даже если бы Максим на это решился, не могло быть и речи — суд крайне редко выселяет несовершеннолетних. Квартира оказалась в надёжном, юридически почти неприкосновенном залоге у сестры.
Анна попыталась предложить цивилизованный вариант.
—Светлана, давай решим по-честному. Мы готовы выкупить твою долю. По рыночной цене.
—Выкупить? — фыркнула та. — А куда же я денусь? На улицу? Нет уж. Если уж на то пошло, то это я готова выкупить долю Максима. Чтобы сохранить память матери.
Цену она назвала такую, что у Анны перехватило дыхание. Втрое ниже рыночной стоимости.
—Это же грабёж! — не выдержала Анна.
—Это — компенсация за мои моральные страдания и уход за матерью, — возвышенно заявила Светлана. — Максим всё понимает.
Максим и правда «понимал». Он уговаривал Анну смириться, терпеть.
—Она же одна, с ребёнком. У неё зарплата маленькая. Мы как-нибудь справимся. Подождём. Может, позже…
Он жил с постоянным чувством вины перед сестрой, и она этим мастерски пользовалась. Тянула из него деньги на коммуналку — за «его половину» трёхкомнатной квартиры, хотя жила там одна с сыном. Максим платил, отрывая от семьи. Анна вела бюджет и видела, как их собственные цели — ремонт в детской, поездка к морю — тают, уходя в чёрную дыру этой «памяти».
Перелом наступил осенью. Их дочь сильно простудилась, и Анна, отпрашиваясь с работы, встретила в поликлинике знакомую, которая жила в том же доме, что и свекровь. Разговорились. Женщина обмолвилась:
—А у вашей родственницы, Светланы, там, кажется, жильцы появились. Мужчина какой-то во вторую комнату въехал. Я в лифте с ним сталкивалась.
Вечером Анна набрала номер золовки с чужого телефона. Голос в трубке был деловитым, знакомым. Голос Светланы.
—Да, осталась последняя комната. Условия: женщине без детей. Предоплата за месяц + залог. Какие удобства? Вся необходимая мебель, кухней и ванной, естественно, будем пользоваться вместе.
Анна положила трубку. Так вот как. Она живёт в трёхкомнатной квартире, половина которой принадлежит брату. Сдаёт комнаты, как в общежитии, получает постоянный доход. И при этом продолжает вытягивать с нас деньги на коммуналку. Паразитизм был настолько чистым, почти художественным, что даже злости не оставалось. Надо было решать.
Она пришла домой, села напротив мужа, выключила телевизор, и спокойно, без эмоций, выложила факты.
—Ты платишь за коммуналку ей?
—Ну да… она же говорит, что ей тяжело… Тем более половина квартиры наша, за неё и плачу.
—Она сдаёт комнаты, Максим. Её доход — минимум пятьдесят тысяч в месяц. Плюс её зарплата. Коммуналка за эту квартиру — семь. За что ты платишь? За то, что она эксплуатирует тебя, как последнего лоха, играя на твоём чувстве вины?
Он сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. Лицо его было серым. Впервые за долгое время он увидел ситуацию не через призму обид и вины, а в холодном свете цифр и фактов. Увидел, как его семья, его дети, его жена годами отказывают себе в необходимом, чтобы финансировать комфортную жизнь его сестры.
—Я… я не знал, — выдавил он.
—Ты не хотел знать, — поправила его Анна. — Тебе было проще платить, чем чувствовать себя плохим братом. Но теперь выбор прост. Либо ты становишься плохим братом для неё, либо плохим мужем и отцом для нас. Третьего нет.
На следующий день она пошла к юристу. Через неделю Светлана получила заказное письмо. Юридически грамотное, жёсткое требование от имени Максима. В нём было два пункта: либо Светлана в месячный срок выплачивает брату половину от текущей рыночной стоимости квартиры, выкупая его долю по справедливой цене, определяемой независимым оценщиком, либо они инициируют через суд процедуру выдела доли в натуре с последующей принудительной продажей этой доли чужим людям.
Светлана примчалась вечером лично. Лицо её было искажено гневом и страхом.
—Что это за пасквиль? Вы с ума сошли! Я не позволю торговать маминой памятью с молотка!
—Это не пасквиль, Светлана, а юридическое уведомление, — спокойно ответила Анна, не пуская её дальше прихожей. — И мамина память, как выяснилось, прекрасно монетизируется через аренду. Выбор за тобой.
—Какой ещё выбор? Это шантаж! Максим! — она попыталась заглянуть за спину Анны, ища глазами брата.
Максим вышел из комнаты. Он стоял бледный, но твёрдый. Годы размытой вины наконец кристаллизовались в одну чёткую мысль.
—Я согласен с Анной, Света. Всё, что в письме, — правда. И про комнаты, которые ты сдаёшь, мы тоже знаем.
—Так вы сговорились против меня! — завопила Светлана.
—Нет, — тихо сказал Максим. — Я просто наконец-то понял, что тут происходит. Ты станешь полноценной хозяйкой и заплатишь по-честному, выкупая мою долю по оценке. Или мы приватизируем нашу часть «маминого наследства» и продаём чужим людям. И ты будешь жить с ними. И делить с ними и кухню, и ванную, и мамину память. Третьего не дано. Я больше не буду спонсировать твоё комфортное жильё за счёт моих детей.
В его голосе не было злобы. Была только железная определённость. Та самая, которая приходит, когда иллюзии окончательно развеяны.
Светлана металась, угрожала, плакала, пыталась звонить родственникам, чтобы те повлияли на «неблагодарного брата». Но юридический документ и непоколебимая позиция Максима сделали своё дело. Скандал не помог. Остаться один на один с незнакомыми совладельцами в маминой квартире после судебной продажи — эта перспектива не сулила ничего хорошего.
Через месяц, после долгих препирательств о цене оценки, она согласилась на выкуп доли. По рыночной стоимости. Деньги пришли на счёт.
Когда перевод пришёл, Максим вышел на балкон своей тесной однушки и долго смотрел на серые панели соседних домов. Он больше не был должен. Ни матери, ни сестре, которой позволял слишком много. Его наследство оказалось не в квадратных метрах. Оно было в понимании, что его настоящая семья — это те, кто рядом, а не те, кто держит его на крючке прошлого. А это, как оказалось, самое ценное, что можно унаследовать.
Ваш лайк — лучшая награда для меня. Читайте новый рассказ — Жаль, что мой сын не смог сохранить чистоту рода, — сказала свекровь, глядя мне в глаза.