Сорок лет — странный возраст. Ещё не вечер, но уже и не день. Солнце светит, но тени становятся длиннее и чётче. Именно в таком свете Татьяна впервые заметила перемену в муже. Максим стал другим. Он дольше задерживался на работе, чаще «застревал в пробках». Его взгляд, раньше устремлённый только вперёд, теперь всё чаще увязал в экране телефона с какой-то странной, незнакомой ей улыбкой. Разговор начался банально, за ужином. Она рассказывала о похолодании на следующей неделе, а он вдруг отодвинул тарелку. — Знаешь, Таня, — сказал он, не глядя на неё, — я задыхаюсь. Мне кажется, я совсем перестал дышать. Она перестала есть, ожидая продолжения. Сердце ёкнуло, но лицо оставалось спокойным. Она научилась этому за годы брака — не показывать испуг сразу. — Всё предсказуемо. Работа, дом, планы на отпуск, опять работа. Как будто жизнь у нас расписанию. Мне нужен… глоток воздуха. Как раньше. Свобода какая-то. — Какая свобода, Макс? — спросила она просто. — Ты свободен. Поезжай куда хочешь. — Не Сорок лет — странный возраст. Ещё не вечер, но уже и не день. Солнце светит, но тени становятся длиннее и чётче. Именно в таком свете Татьяна впервые заметила перемену в муже. Максим стал другим. Он дольше задерживался на работе, чаще «застревал в пробках». Его взгляд, раньше устремлённый только вперёд, теперь всё чаще увязал в экране телефона с какой-то странной, незнакомой ей улыбкой. Разговор начался банально, за ужином. Она рассказывала о похолодании на следующей неделе, а он вдруг отодвинул тарелку. — Знаешь, Таня, — сказал он, не глядя на неё, — я задыхаюсь. Мне кажется, я совсем перестал дышать. Она перестала есть, ожидая продолжения. Сердце ёкнуло, но лицо оставалось спокойным. Она научилась этому за годы брака — не показывать испуг сразу. — Всё предсказуемо. Работа, дом, планы на отпуск, опять работа. Как будто жизнь у нас расписанию. Мне нужен… глоток воздуха. Как раньше. Свобода какая-то. — Какая свобода, Макс? — спросила она просто. — Ты свободен. Поезжай куда хочешь. — Не …Читать далее
Сорок лет — странный возраст. Ещё не вечер, но уже и не день. Солнце светит, но тени становятся длиннее и чётче. Именно в таком свете Татьяна впервые заметила перемену в муже. Максим стал другим. Он дольше задерживался на работе, чаще «застревал в пробках». Его взгляд, раньше устремлённый только вперёд, теперь всё чаще увязал в экране телефона с какой-то странной, незнакомой ей улыбкой.
Разговор начался банально, за ужином. Она рассказывала о похолодании на следующей неделе, а он вдруг отодвинул тарелку.
— Знаешь, Таня, — сказал он, не глядя на неё, — я задыхаюсь. Мне кажется, я совсем перестал дышать.
Она перестала есть, ожидая продолжения. Сердце ёкнуло, но лицо оставалось спокойным. Она научилась этому за годы брака — не показывать испуг сразу.
— Всё предсказуемо. Работа, дом, планы на отпуск, опять работа. Как будто жизнь у нас расписанию. Мне нужен… глоток воздуха. Как раньше. Свобода какая-то.
— Какая свобода, Макс? — спросила она просто. — Ты свободен. Поезжай куда хочешь.
— Не в этом дело! — он махнул рукой, раздражённо. — В ощущениях! Вспомни, каким я был в двадцать пять. Ничего не боялся, жил как хотел. Хочу это чувство обратно.
Она посмотрела на его лицо. На лоб, прорезанный новой, незнакомой морщинкой. На глаза, в которых горел протест против самого времени. Он хотел не свободы, поняла она. Он хотел снова стать тем двадцатипятилетним, для которого будущее было бесконечным пустым полем, а не маленьким уютным садом, который они растили вдвоём все эти годы.
Она промолчала. Молчание было её оружием и её защитой. Она заметила, что в его телефоне стал часто мелькать контакт «Д.». Диана. Его первая жена, брак с которой развалился за два года, ещё до того, как он встретил Татьяну. О Диане он всегда говорил с лёгкой усмешкой: «сумасбродная, ветреная». Теперь же, случайно увидев их переписку, Татьяна прочла: «Встретимся в нашем баре? Вспомним молодость». И его ответ: «Как же я соскучился по этому времени».
Это было невероятно банально. Как дешёвый сериал. Но от этой банальности становилось горько во рту. Он не искал новую жизнь. Он пытался сбежать в старую, наскоро подлатанную картинку из прошлого.
Она наблюдала. Молча, как учёный за неудачным экспериментом. Максим, приободрённый её покорным молчанием, решил, что добился своего. Что его Татьяна — «терпила», как он как-то обмолвился в разговоре с приятелем по телефону, которого она невольно подслушала. «Моя-то никуда не денется. Не сможет жить без меня?» Эти слова упали в душу тяжёлым камнем. Он не видел в ней человека. Он видел удобство, стабильный фон для своих новых поисков.
Однажды поздним вечером Максим вернулся с работы на мотоцикле и в кожаной куртке. Ярко-красный, громкий, пахнущий бензином и новизной. Он купил его на их общие сбережения, отложенные на июньский отпуск в Анапе.
— Это инвестиция в моё состояние! — заявил он, сияя. — Ты же видишь, как я зашорен? Это встряхнёт меня. И вообще, это моя мечта с юности.
— Ты с юности боялся скорости, — напомнила она ему без всякого упрёка, просто констатируя факт.
Он отмахнулся. Он уже придумал себе новую биографию, где он был лихим байкером, а не осторожным инженером. Он требовал теперь «личного пространства». Под этим подразумевались постоянные встречи с «друзьями» и поездки на мотоцикле.
В ту пятницу он дождалась, когда он уедет. Потом пошла в спальню. Открыла шкаф. Достала большой дорожный чемодан, купленный когда-то для тех самых редких поездок к морю. И начала спокойно, методично собирать его вещи. Костюмы, рубашки, джинсы. Куртку, из которой ещё не выветрился запах чужого парфюма. Дорогие часы, подаренные ею на круглую дату их совместной жизни. Она складывала всё аккуратно, будто готовила его в долгую и важную командировку.
Когда работа была закончена, она отнесла чемодан в прихожую, поставила у двери. Потом села в кресло в гостиной, взяла книгу и стала ждать. Внутри стало непривычно пусто. Но эта пустота была лёгкой, дышащей.
Он вернулся под утро. Ключ провернулся в замке, дверь открылась. Он вошёл, пахнущий сигаретным дымом и пивом. Увидел чемодан. Остановился как вкопанный.
— Что это? — его голос прозвучал глухо, не сразу.
Татьяна включила свет в прихожей. Она стояла в дверях гостиной, в домашнем халате, с совершенно спокойным лицом.
— Это твои вещи, Максим. Всё, что я смогла найти.
— Ты что, это шутка? Я же сказал, что вернусь!
— Это не шутка. Ты говорил, что задыхаешься. Что тебе нужно пространство. Свобода.
Он уставился на неё, пытаясь понять, где подвох. Где слёзы, истерика, мольбы. Перед ним стояла незнакомая ему женщина с твёрдым взглядом.
— Я… Я не это имел в виду! Я имел в виду внутри! В рамках! — он замахал руками, теряя нить.
— Нет, — перебила она мягко, но так, что он замолчал. — Ты хотел свободы от этого дома. От этих стен. От меня. Я тебя освобождаю. От себя, от нашего брака, от всех обязательств, которые так давили. И твоя Диана, — она произнесла это имя без колебаний, — она же тоже свободна? Так наслаждайтесь вашей свободой. А я просто устала.
— Устала? От чего? — он искренне не понимал.
— Устала быть с человеком, который сам себя заточил в прошлом, которого не вернуть. И таскает эту тюрьму за собой, пытаясь сделать меня тюремщиком.
Он открыл рот, но слов не находилось. Вся его бравада, его новая кожаная куртка, его бунт — всё вдруг съёжилось, стало мелким и нелепым перед этой простой, страшной правдой.
— Ты… Ты не можешь просто так выгнать меня! Это мой дом тоже!
— Завтра я подам на развод, — сказала она. — А сегодня — забирай свои вещи и уходи. Ты можешь переночевать в гостинице. Или у тех, с кем вспоминал молодость.
Она повернулась и ушла в спальню, закрыв дверь. Он стоял один среди тишины, нарушаемой только гудением холодильника. Максим простоял в прихожей ещё несколько минут, глядя на чемодан. Потом, ругаясь под нос, схватил его и выволок на лестничную площадку.
Его «свобода» обернулась неделями жизни в гостинице, неприятными поисками съёмной квартиры и унизительным разговором с Дианой. Та, выслушав его сбивчивые намёки на то, что «всё можно начать сначала», рассмеялась.
—Максим, милый, о чём ты? У меня своя жизнь. Мы хорошо поностальгировали, повспоминали — и ладно. Возвращаться к себе.
Мотоцикл пришлось продать, чтобы снять квартиру. Друзья по бару, с которыми так здорово было «вспоминать былое», вдруг оказались заняты семьями и делами.
Татьяна подала на развод первой. Процесс был тихим и быстрым. Она не требовала лишнего, только свою половину от того, что есть. Когда всё было кончено, она вышла из здания суда одна. На улице был обычный летний день. Она наконец-то вдохнула полной грудью. Свобода!
Её свобода, оказалось, была в тихом, осознанном отказе нести на себе груз чужой незрелости и обмана.
Ваш лайк — лучшая награда для меня. Читайте новый рассказ — Отказалась ехать на весенний субботник к свекрови на дачу и показала им истинные ценности.