Среди актуальных проблем, с которыми столкнулась российская экономика в 2025 году, одной из самых заметных является вопрос бюджетного дефицита. В этом году правительство дважды — в апреле и октябре — пересматривало его первоначальные параметры, увеличив их с 0,5% (1,2 трлн рублей) до 2,6% ВВП (5,7 трлн рублей).
Постоянное увеличение этого показателя вызывает вопрос: достаточно ли у властей средств для финансирования дефицита, учитывая замедление экономики, снижение нефтегазовых доходов и неуклонный рост расходов на обслуживание государственного долга? Ответ на него «МК» искал в разговоре с директором Центра исследования экономической политики МГУ Олегом Буклемишевым.
«Еще не конец света»
— Насколько серьезной можно считать ситуацию с дефицитом бюджета, который к началу декабря уже превысил 2% ВВП, а к концу года, согласно предварительным данным Минфина, возрастет до 5,7 трлн рублей (2,6% ВВП)? Можем ли мы считать эту проблему ключевой для экономики?
— Для экономики — нет. Эту проблему можно решить достаточно просто: вы либо увеличиваете доходы, либо уменьшаете расходы. В общем, это явно не бином Ньютона. Фетишизировать угрозу значительного дефицита я тоже бы не стал: бывают ситуации, когда он необходим, поскольку помогает правительству решать другие, более важные задачи. Давайте вспомним пандемию, когда ведущие страны в отсутствие доходов начали социальные выплаты, по сути, рисуя их, увеличивая бюджетный дефицит. Это было необходимо для выживания людей в условиях пандемии. То есть бюджетный дефицит — это еще не конец света.
Тем не менее, в наших российских реалиях, несмотря на низкий уровень госдолга и оставшиеся резервы, это представляет собой очень опасный симптом.
Он указывает на то, что государство перестало справляться с финансированием своих функций. При этом дело не только в том, что цены на нефть неожиданно упали, и Россия осталась с меньшими доходами. В текущей ситуации мы обречены на дефицит бюджета, который и в 2026 году будет как минимум таким же, как в 2025-м. И это не сама болезнь, а её проявление, симптом. Можно его устранить, но если сохраняется первопричина — устойчивая неспособность экономики покрывать достигнутый уровень финансирования государства, — мы ничего не добьемся.
— Можно ли утверждать, что в условиях санкций дефицит более опасен для экономики, чем в обычной, мирной обстановке?
— Ну, санкции не оказывают прямого влияния на дефицит. Другое дело, что его сложнее финансировать, поскольку внешние источники больше недоступны, и остаётся надеяться лишь на внутренние. Проблема в том, что сокращать расходы всегда сложно. В последние годы мы значительно увеличили расходную часть бюджета, и при этом доходная база не возросла. Более того, она начала сокращаться — отчасти из-за санкций, отчасти из-за «поломки» обменного курса, который больше не коррелирует с ценой на нефть. Вдобавок экономика замедляется. То есть мы наблюдаем целый ряд факторов, которые совпали во времени и приводят к значительным трудностям, связанным с выполнением расходных обязательств государства и поиском соответствующих финансовых источников.
— По каким причинам уменьшилась доходная база?
— Их несколько. Первая — это падение нефтегазовых доходов из-за снижения объемов экспорта, уменьшения цен на нефть и не рыночного обменного курса. Вторая — переоцененность ненефтегазовых доходов, в частности утильсбора: согласно прогнозам, фактические доходы от него в 2025 году ожидаются на уровне 1,1 трлн рублей при изначально запланированных 2 трлн. Люди не оказались готовы покупать машины по таким ценам.
Правительство понимает, что требуется больше доходов и что в будущем их будет давать не столько экспортно ориентированный нефтегазовый сектор, сколько внутренняя экономика. Поэтому в прошлом году была введена прогрессивная шкала НДФЛ, а налог на прибыль увеличился на 5 п.п. А в наступающем году НДС увеличен до 22%, а лимит для освобождения бизнеса от НДС на упрощенке снижен с 60 млн до 20 млн рублей. Все это свидетельствует о понимании остроты проблемы растущего разрыва между расходами и доходами. Но пока не совсем ясно, удастся ли сократить этот разрыв: уровень трат такой, что если слишком резко увеличить сбор доходов, это может серьезно ударить по общей экономической активности и, соответственно, налоговой базе. На мой взгляд, в текущей экономической ситуации нужно идти на сокращение расходов.
— От каких расходов можно отказаться или, по крайней мере, значительно их сократить?
— Существуют обязательства, от которых нельзя отказаться, так как они закреплены в тех или иных нормативных актах. Это социальные пособия, различные виды субсидирования льготных ставок по ранее выданным кредитам, где разницу (процентный разрыв) покрывает бюджет. Поскольку у нас оказалась более высокая ключевая ставка, чем мы ожидали в процессе борьбы с инфляцией, расходы бюджета только на льготы по ипотеке составляют более триллиона рублей в год.
Сильно растет статья, связанная с обслуживанием долга: с 2020-го по 2024-й процентные расходы примерно утроились. От них тоже нельзя отказаться, поскольку это нормативно обусловленное обязательство. Ведь кредиторы — это не какие-то внешние враги, а российские граждане и финансовые учреждения, которые продолжают приобретать государственные ценные бумаги. Следовательно, чтобы они продолжали это делать, нужно аккуратно расплачиваться с ними.
Однако в бюджете есть статьи, которые не являются жизненно важными. Их можно сократить. Более того, если мы взглянем на бюджет 2026 года, значительное количество госпрограмм оказалось урезано в номинальном выражении. А в реальном — большая их часть вообще сократилась. Естественно, это очень болезненно для бюджетополучателей, для ведомств, которые отвечают за эти статьи. В целом это политически обусловленный вопрос: кто в нынешних условиях должен сократиться, чтобы обеспечить бюджетную консолидацию? Ведь её рано или поздно придется проводить. И лучше не затягивать с этим, чтобы не создавать новых обязательств и, соответственно, новых расходов.
«Нефтегазовые поступления с каждым месяцем сокращаются»
— В проекте бюджета на период 2026–2028 годов предусмотрены параметры дефицита, соответственно 1,6%, 1,2% и 1,3% ВВП. Насколько они реалистичны?
— Ну, бюджет на 2027–2028 годы — это в значительной степени абстракция, некая экстраполяция сегодняшних реалий и пожеланий на будущее… В условиях нынешней неопределенности я бы не стал заглядывать так далеко. А вот бюджет 2026 года весьма интересен. Смогут ли удержать расходы, не окажутся ли в итоге доходные оценки излишне оптимистичными, как это сейчас отражено и в прогнозе социально-экономического развития, и в самом бюджете?
Мы наблюдаем, что нефтегазовые поступления с каждым месяцем сокращаются. Октябрьские данные были плохими, а ноябрьские — еще хуже. Не исключено, что в декабре мы получим дополнительную недостачу и, соответственно, увеличение дефицита даже по сравнению с теми цифрами, которые фигурировали в прогнозе на конец 2025 года. Картина начнет проясняться, вероятно, только в январе-феврале. А пока неясно, какая часть этой проблемы достанется текущему году, а какая — следующему. Учитывая, что декабрь, как правило, самый расходный месяц года, можно уверенно увеличить прогноз дефицита на текущий год. Либо он перейдет на 2026-й, что опять же не будет способствовать выполнению плана следующего года.
— То есть нас ждет хронически высокий дефицит?
— В 2026 году правительство намерено вернуться к нулевому структурному дефициту и придерживаться этого плана в дальнейшем. Это ключевой момент, который подразумевает, что бюджет живет по средствам, не создавая избыточного спроса в экономике за счёт заимствований или траты накопленных резервов нефтегазовых доходов. Не думаю, что у России хватит ресурсов, чтобы годами финансировать хронически высокий дефицит бюджета.
— Насколько сложно будет закрывать эту дыру, учитывая, что растет нагрузка на внутренний рынок госдолга? То есть обслуживать долг становится все дороже: у банков нет бесконечных ресурсов для скупки ОФЗ. Откуда брать деньги, из каких источников?
— Действительно, финансирование дефицита приходится осуществлять на довольно ограниченном рынке внутреннего долга, где много дешевых денег не собрать. На сегодняшний день его капитализация составляет около 28 триллионов рублей. Если в текущем году мы позаимствуем 7 трлн рублей (четверть объема рынка), то в следующем нужно будет находить еще более крупную сумму в абсолютном и относительном выражении. А поскольку реальная процентная ставка высока как для экономики, так и для бюджета (хотя для бюджета она немного ниже), это означает, что стоимость обслуживания долга с каждым годом растет быстрее темпов роста экономики. И это тяжёлое бремя: в 2026 году порядка 9% всех бюджетных расходов уйдет на обслуживание долга. Игнорировать этот фактор нельзя — его усиление означает, что все остальные расходы будут вытесняться долговыми. Если эти условия сохранятся еще несколько лет, нас ждет гораздо более тяжелая ситуация, чем сегодня.
— В какой степени большой размер дефицита влияет на совокупную инфляцию?
— В экономике есть два источника воздействия на инфляцию, которые, в отличие от всех прочих, действуют постоянно: кредитный (когда банки кредитуют своих заемщиков) и бюджетный, когда по линии бюджета формируется дополнительный спрос. И этот спрос также закачивается в экономику сверх имеющихся ресурсов, перераспределенных через налоговую систему. По оценкам Банка России, в 2024 году и особенно в 2025 году влияние бюджета на ценовую динамику оказалось весьма значительным, хоть и не преобладающим. В ковидном 2020 году оно было очень серьезным. Представьте себе простую ситуацию — когда с помощью госбюджета вы субсидируете процентную ставку. Это позволяет банкам выдавать больше кредитов, увеличивая кредитование за счет бюджетных средств. Собственно, сейчас это и происходит, вызывая беспокойство у ЦБ.
«Экономический пирог у нас один на всех»
— По итогам первых трех кварталов 2025 года совокупный дефицит бюджетов российских регионов составил около 170 млрд рублей. В 2024 году был профицит почти в 850 млрд. Как это соотносится с текущим дефицитом федерального бюджета, какая здесь взаимосвязь?
— Региональные бюджеты действительно пострадали довольно сильно. Дело в том, что значительная их часть зависит от трансфертов из федерального бюджета, от его расходных статей. В последнее время ряд региональных экономик, в прежние годы вполне устойчивых и благополучных, оказался под ударом. Некоторые регионы начали запрашивать гораздо большие суммы, чем они просили у федерального центра ранее. Соответственно, это ещё один фактор, способствующий увеличению расходной части государственной казны. Кроме того, здесь есть и долговая угроза. Так как Минфин не может закрыть все дыры регионам, сегодня те вновь возвращаются к пагубной практике увеличения коммерческого кредита, которая, по сути, исчезала в последние годы.
У нас большая страна с очень разной региональной спецификой. Проблемы нарастают не везде, но там, где это происходит, их нужно решать как можно быстрее. Эта асимметрия подрывает сложившиеся трансфертные практики федерального бюджета и требует креативного подхода, поскольку у регионов гораздо меньше возможностей для маневра, и у подавляющего большинства нет никаких резервов. И что бы ни делал Минфин, региональные расходы и долги ведут к наращиванию расходов и долгов бюджетной системы РФ.
— Как будет меняться налоговая политика в ответ на все эти вызовы?
— Взят курс на повышение налогов. Причем акцент смещен с нефтегазового сектора на внутреннюю экономику. Минфин то берется за один, то за другой источник. Ранее Минфин и налоговые органы старались делать это более избирательно, в отношении скорее прибыльных отраслей и состоятельной части общества: тут можно вспомнить и налог на сверхприбыль для крупного бизнеса, и переход на прогрессивную шкалу налогообложения. Но поскольку в текущих условиях этого оказалось недостаточно, были задействованы более широкие слои и категории — сначала через повышение стандартной ставки налога на прибыль, а затем — и НДС. Представление о том, каким будет дальнейший вектор фискальной политики государства, дает, в частности, технологический сбор на продукцию с электронной компонентной базой, который вводится с 1 сентября 2026 года. Будучи небольшим по объему, он тем не менее указывает на усиление налогообложения импорта с одновременной протекционистской защитой внутреннего производства.
— Как ситуация с бюджетным дефицитом будет сказываться на повседневной жизни, благосостоянии рядовых россиян?
— В одном из своих недавних выступлений министр финансов Антон Силуанов заявил, что налоги повышены наименее болезненным для людей образом. И это действительно так, поскольку косвенные налоги, к числу которых относится НДС, будучи интегрированы в цену товара, в общем-то незаметны с точки зрения прироста инфляции. Который будет не разовым, а растянется на небольшой срок в два-три месяца, а затем просто исчезнет. Однако нужно понимать, что экономический пирог у нас один на всех, и если государство отрезает себе большую его часть, то меньшая остается у других участников процесса — у бизнеса и населения. При этом, если говорить о населении, существует очень серьезный разброс показателей благосостояния по регионам, отраслям, даже возрастным категориям.
Да, в последние годы многих россиян коснулся рост зарплат и реальных доходов. Это поддержало потребление, а потребление — это половина ВВП страны. Поэтому повышение налога на добавленную стоимость означает, конечно, не фатальный, но удар по потребительской активности. Соответственно, у людей становится меньше средств, а также уверенности в завтрашнем дне. Те, у кого есть деньги, будут стремиться больше сберегать, а не тратить. В результате в экономике снижается спрос, что, в свою очередь, подавляет производство. Прирост ВВП в 2025 году будет значительно ниже, чем в 2024-м. А в 2026-м он вообще не гарантирован.